Стрелки часов в Европе уже перешагнули полночь четырнадцатого марта, наступило пятнадцатое - но в западном полушарии все еще четырнадцатое, вечер, день рождения моего дедушки. Он еще в университете, читает лекцию или ведет семинар, а бабушка дома, ждет десяти вечера, чтобы спуститься на парковку и, вдохнув воздух прохладной летней ночи (в Сантьяго всегда прохладно ночами), сесть в машину и поехать за дедушкой. Пока она ждет, я пишу - давно созревшие слова о молчаливом, вечно работающим человеке с доброй, чуть ироничной улыбкой и теплым взглядом - моем дедушке, чью итальянскую фамилию я ношу с гордостью. Пишу, с благодарностью и благоговением - в его семьдесят четвертый день рождения.

Он прирожденный экономист, ученый от Бога, мне не раз доводилось слышать, что только итальянцы бывают такими - и вправду, кто среди этой веселой и беззаботной нации родится с жаждой к знанию, тот будет жить за письменным столом. В последние десять лет он пишет одну-две книги в год по экономике и новейшей экономической истории Чили; вот уже четверть века он публикует еженедельные экономические письма и ежеквартальные экономические отчеты, в которых анализируется экономическое развитие Чили и предлагаются альтернативные (= не неолибералистские) варианты экономической политики. Он преподает в трех университетах и возглавляет главный в стране исследовательский институт экономического развития.

Он провел 16 лет в эмиграции, был одним из руководителей ЦК Компартии Чили в изгнании, и, несмотря на висевший над ним приговор, неоднократно нелегально приезжал в страну в годы диктатуры (его подпольного имени, кстати, мы не знаем до сих пор). В 1970 - 1973 годы он был вице-президентом Центрального Банка Чили, а также представителем Чили перед Всемирным Банком. Его случайно не расстреляли в день переворота: когда Альенде был уже мертв, военные вывели всех людей, бывших в том утро в президентском дворце, на улицу, и положили лицом на асфальт. Пока проверяли и обыскивали других, дедушка успел выкинуть свои документы в канализационную решетку, на которой он лежал; его отпустили - хотя он входил в список из нескольких десятков людей, подлежавших немедленному расстрелу. Его скрывали, но в какой-то момент комитет дал добро на свидание с бабушкой, которая тоже скрывалась, с детьми. Свидание было на конспиративной квартире, на последнем этаже многоэтажного дома - и в этот момент случилась полицейская облава, но карабинеры поленились обыскать последний этаж и повернули назад, так ему повезло во второй раз. Потом, при содействии ООН, семью вывезли; сперва жили два или три года в ГДР, потом шесть лет в Праге, потом семь лет в Москве.

Он влюбился в мою бабушку с первого взгляда, когда ей было двадцать лет, или чуть больше, знакомство произошло на какой-то лекции о международном положении, где дедушка выступал в роли лектора. Незадолго перед этим от него ушла первая жена - точнее, сбежала, оставив двоих детей, с каким-то аргентинским певцом. С моей бабушкой у него родилось еще двое детей, итого четверо: Уго и Нани (Адриана) - от первого брака, Кристиан и Валентина - от второго. В детстве он ходил в католическую школу, спустя много лет его младшая сестра Малела (сокращенное от Мария-Адела) нашла грамоту, выданную ему в первом классе, за примерное поведение. Он родился в Сантьяго, в доме родителей - в этом доме, когда я была маленькая, был ресторан "Санчо Панса", дедушка много раз нас всех туда водил - рассказывал, что и где стояло.

Его зовут Hugo Fazio Rigazzi.

Он был младшим из трех братьев, младше него - только Малела. Его отец умер, когда ему было три года, а мама - когда было 17. Его папа, мой прадедушка, уроженец городка Крукколи в Калабрии, как сотни тысяч его соотечественников, отправился искать лучшей доли в Новом Свете сразу перед, но скорее всего сразу после Первой Мировой Войны. Обосновавшись в Буэнос-Айресе, он нашел работу в итальянской фирме, продававшей рефрижераторное оборудование; в Байресе он нашел свою невесту - Аманду, тоже итальянку, но с севера Италии. Женившись, он стал представителем фирмы в Чили - семья переехала в Сантьяго. По всей видимости, прадед был не лишен предпринимательской жилки, он играл на бирже и покупал недвижимость, он завещал своим детям порядочный капитал (Малела, в частности, получила в приданое разную недвижимость, но ее муж спустил все в карты), но предпринимательский талант передался не всем. Моему дедушке, в частности, не передался: вступив в наследство, он пустился в какие-то проекты с братом, но то ли дела не пошли, то ли братья что-то не поделили, но в итоге Виктор остался в бизнесе (и до сих пор в нем очень успешен), а дедушка Уго ушел в экономику и политику, о чем уже было выше.

Есть то, внешнее, что я рассказала - даже и не ожидала как-то, что получится так много слов. А то внутренне, смесь тепла, слез и очень легкой, светлой грусти (от того, что время идет неумолимо) - высказать трудно. Этот смеющиеся, бесконечно добрые, лучистые глаза. Эти наспех написанные на обрывках газет колонки с примерами по математики, которые я щелкала, как орехи, в свои четыре года и требовала еще (а на газете дедушка писал потому, что после возвращения из эмиграции у них совсем-совсем не было ни работы, ни денег, бумагу приходилось экономить). Завтрак, который дедушка приносил нам с бабушкой в спальню по утрам. Моя кроватка на Luis Thayer Ojeda, под окном - там были еще сиреневые занавески, много зелени внизу и Анды на горизонте. Эти любимые руки, всегда теплые. Добрая, добрая улыбка. Седые космы и длинные прогулки по пляжу в Реньяке (сколько там километров, интересно). Редкие, скупые, но всегда верные слова. Эти письма, написанные от руки очень убористым, аккуратным и совершенно непонятным почерком - я интуитивно догадываюсь, о чем ты пишешь. Эта твоя любовь ко всем нам, которая почти никогда не вербализуется, но которая буквально исходит от тебя, ощущается физически. Бумаги, бумаги, бумаги, твои бесконечные записи, рукописи - пожелтевшие листья на антресолях на Щербаковской и распечатки последних лет, которые везде-везде в доме. Вечная стопка контрольных работ твоих студентов. Улыбка, глаза, руки.

Простота. Величие.

А я не великая и не умею молчать, поэтому скажу еще. Я очень, очень, очень люблю тебя, дедушка. Меня скручивает от мысли, что от моих нуля до двадцати одного - твои пятьдесят три и семьдесят четыре. Я пишу вслепую, потому что слезы застилают глаза. Но я сейчас совладаю с собой и буду тебе звонить, чтобы поздравить. Я не смогу повторить написанного, но ты меня поймешь.

Скоро, совсем скоро мы будем вместе.

Я люблю тебя, дедушка.
С днем рождения.